Обсуждениям экономических итогов первого квартала 2026 года несть числа. Но если начать сравнивать реальные события в российской экономике и их интерпретации, то получается очень противоречивая картинка.

Сначала январь с февралем, которые явно не удались — то ли по причине недостатка рабочих дней, то ли из–за неблагоприятной погоды, то ли в силу введённых с начала 2026 года налоговых ужесточений. Затем март, гораздо более оптимистичный, но при этом до неправдоподобия лихорадочный.

 
На этом фоне не добавляют ясности разноречивые комментарии официальных лиц. Министр экономического развития Максим Решетников, глядя в корень, заявляет, что резервы для роста исчерпаны, а глава Центрального банка Эльвира Набиуллина, наоборот, не видит никакой проблемы в текущем замедлении экономики и полагает, что её «сдержанная динамика <…> будет компенсирована в последующие периоды».

Не тот плюс

Но если отвлечься от статистических деталей и подробностей, а также ведомственного реализма, то вопрос нужно ставить совсем по–другому: а существуют ли в нынешней ситуации факторы, способные перевести российскую экономику в зону устойчивого плюса? Или даже жёстче: можно ли с уверенностью рассуждать о скором достижении одной из национальных целей, прописанных в президентском указе 2024 года — «обеспечение темпа роста ВВП страны выше среднемирового».

 
Для понимания: эти среднемировые темпы роста, по данным свежего прогноза МВФ на 2026–2027 годы, превышают три процента. Даже улучшенные фондом в апреле российские экономические показатели на этом фоне изрядно меркнут — наш подъём примерно втрое медленнее. Такой дифференциал скоростей неизбежно будет приводить к относительному сокращению размера российской экономики и её конкурентоспособности в глобальном масштабе, особенно в сравнении с гораздо более динамичным глобальным Югом, где Россия теперь ищет союзников и партнёров.

Сам указ обозначает и механизм роста, поскольку гласит, что ускорение должно обеспечиваться «в том числе за счёт роста производительности труда, при сохранении макроэкономической стабильности, низкого уровня безработицы и снижении уровня структурной безработицы». Про макроэкономическую стабильность спорить излишне — без неё–то точно ничего не будет. А вот повышение производительности должно достигаться без сокращения числа занятых, то есть, по–видимому, за счёт внедрения разного рода инноваций, в первую очередь технологических.

Внедрение продвинутых инноваций — дело обычно дорогое и рискованное. Сначала о дороговизне: тут впору вспомнить о том, что российская экономика не только переменчива во времени, но и чрезвычайно неоднородна в структурном плане. Высокие темпы роста небольшого числа отраслей, опирающихся на государственный спрос (примерно 10 процентов объёмов промышленного производства) едва компенсируют стагнацию или спад примерно 70 процентов индустрии. В целом же настроения в промышленности, судя в том числе по данным конъюнктурных опросов предприятий, сейчас далеко не лучшие.

 
Неравные риски

Между тем дороговизна обновления по факту влечёт за собой обязательное условие наличия у компаний внутреннего источника финансирования — как правило, речь идёт о накопленной прибыли или средствах холдинга, поскольку окупаемое привлечение средств на рынке в условиях нынешнего уровня процентных ставок выглядит утопично. Более того, постоянные строгие предупреждения от того же Банка России, что денежная жёсткость — всерьёз и надолго, пока не побеждена инфляция, не позволяют рассчитывать на скорое смягчение финансовых ограничений. Выходит, что одним не до инноваций, потому что и так всё хорошо, государство пока заказывает и даже авансирует, а для других — слишком дорого.

 
Да и рискованно. На инновационный путь развития встанут только те бизнесы, которые ясно видят впереди перспективы экономического роста и повышения спроса на свою продукцию. С точки зрения статистики это как минимум верхняя граница прогноза Банка России на 2027–2028 годы, то есть 2,5 процента в год, что, однако, всё равно ниже, чем целевой глобальный ориентир. Другими словами, инвестиции в основной капитал если и активизируются, то только вслед за устойчивым ростом потребительской активности, а значит, прежде всего — реальных доходов населения.

 
Однако тревожащее ЦБ ускорение роста средних заработных плат — в феврале 2026 года они выросли на 8,5 процентов в реальном выражении к аналогичному периоду прошлого года — опять же, очень неравномерно по отраслям. Это видно и по рекордному разрыву в зарплатах между самыми высокооплачиваемыми и наиболее бедными работниками. Не случайно замедляется динамика розничных продаж и так много новостей о сворачивании розничных сетей и заведений общественного питания. Без потребления не будет инвестиций, а без инвестиций — роста и потребления. Замкнутый круг.

 
Может быть, как всегда, экспорт придёт на выручку российской экономике? Ведь кризис в Ормузском проливе сулит российским компаниям–экспортерам сырья (энергоносители, сельхозпродукция, алюминий, минеральные удобрения), а стало быть, и бюджету дополнительные доходы. Однако и тут радость оказывается неполной — её отравляют регулярные прилёты дронов по промышленным и инфраструктурным объектам, крепкий вопреки всему рубль, сохраняющиеся санкционные ограничения, а также отсутствие уверенности в длительности праздника высоких цен. Да и бюджет, в моменте почувствовав себя чуть лучше, не может быть уверенным в завтрашнем дне — слишком высоко поднята расходная планка, а опускать её, как показывает практика текущего года, очень сложно.

Рецессия, в которую наверняка зайдёт мировая экономика в результате фронтального взлёта цен и вынужденного обострения борьбы с инфляцией со стороны центральных банков, всё равно заставит отвечать на острые вопросы в отношении возможных перспектив развития российского народного хозяйства. К сожалению, сейчас мало кто понимает, как в дальнейшем будет устроена у нас экономическая политика и как поведёт себя двухскоростная, двухсекторная и вообще внутренне противоречивая российская экономика, получив те или иные политические импульсы.

Такая вот экономика Шрёдингера получается…

Источник: «Forbes»