Надежда Николаевна Куршева, заслуженный юрист Российской Федерации, более сорока лет проработала в различных структурах Министерства юстиции, почти четверть века была председателем Заводского районного суда города Орла, в настоящее время в отставке. Но её рассказ не о судебных буднях, а о практически никогда не освещавшихся и долгое время засекреченных событиях, в которых ей приходилось принимать участие в самом начале карьеры. Приводим её рассказ. 

«Советская власть в зонах была только снаружи» 

В 1951 году (мне тогда был 21 год) после окончания Казанского юридического института меня по распределению направили работать в Министерство юстиции Бурят-Монгольской АССР в составе РСФСР в должности ревизора по судам. Сейчас этот регион именуется просто Республика Бурятия. Условия работы были не самые простые – тридцатиградусная жара летом и сорока–пятидесятиградусные морозы зимой. А поскольку местные суды, которые я проверяла, находились на расстоянии в 300–500 километров от столицы республики, города Улан-Удэ, путешествовать приходилось иногда на самых экзотических видах транспорта – на оленьих или собачьих упряжках, а то и верхом на лошади (это в горном Тункинском аймаке). А если учесть, что эти путешествия проходили часто по бездорожью, да ещё даже по местным меркам в сильные морозы, то понятно, что физическую закалку мне удалось получить серьёзную. Но ещё более шокирующим для меня было знакомство с жизнью исправительно-трудовых колоний и лагерей. 

В 1952 году Л.П. Берия, который был заместителем председателя Совмина и курировал работу МВД, МГБ и Министерства государственного контроля, принял решение передать все лагеря и тюрьмы в ведение Министерства юстиции. И за ревизорами по судам, которые по какой-то причине считались наиболее подготовленными специалистами, были закреплены «свои» зоны. В Бурят-Монголии их было довольно много, причём содержались там по большей части осуждённые за самые страшные преступления – убийства, в том числе и неоднократные, с отягчающими обстоятельствами, и даже совершённые в местах лишения свободы. Дело в том, что в 1947 году в СССР соответствующим указом была отменена смертная казнь. Её применение восстановили через три года, но только в отношении «изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов». Умышленные убийства, вне зависимости от того, сколько человек было убито, каким способом и при каких обстоятельствах, могли привести к максимальному 25-летнему приговору. Честно говоря, когда я слышу про «беспредел» в местах заключения в современной России, у меня это вызывает смешанные чувства. С одной стороны, конечно, любое нарушение закона, в том числе и в тюрьмах и следственных изоляторах, должно рассматриваться как ЧП, но никакого сравнения с тем, что было в начале пятидесятых годов, быть не может. Даже «лихие девяностые» (а я в конце своей трудовой деятельности успела захватить и их) кажутся какими-то детскими играми… 

Самыми страшными заключёнными были те, кого уже осудили к максимальному сроку лишения свободы. Терять им было нечего, и они могли убить любого другого заключённого даже по самому мелкому поводу. Основным способом было удушение удавками, которые сплетали из разорванных простыней или любого подходящего материала. Советская власть существовала только по внешнему периметру зоны, где за колючей проволокой стояли вышки с автоматчиками и пулемётчиками. Любая попытка побега каралась расстрелом на месте. Но внутри, я повторяю, была власть уголовников. За мной была закреплена Джидинская колония, находившаяся в пятистах километрах от Улан-Удэ. Встретившие меня начальник колонии и его заместитель долго и тщательно инструктировали меня. Инструктаж этот можно было бы назвать «Как остаться в живых в зоне». Главное правило – не отвечать ни на какие вопросы, даже не поворачивать головы в сторону того, кто тебя окликнет, тем более не кивать. Все личные документы, служебное удостоверение, комсомольский билет, а также любые предметы, которые можно было использовать в качестве оружия – заколки, шпильки, даже расчёски, нужно было оставлять «на воле». В экстренном случае, когда возникала нештатная ситуация и не ответить на вопрос было нельзя, отвечать следовало коротко: «Я адвокат». Адвокатов, как правило, не трогали.

Полный текст: Совершенно Секретно