$ 64.15
68.47
Авторизация
Войти Напомнить пароль

Логин

Пароль

"Баргузин ФМ"
"Эхо Москвы" "Русское радио"


13 декабря 2013, 12:27

http://rusrep.ru/

Русский Репортер: "Едрит-мадрит! Как правильно писать письмо-жалобу президенту"

Журнал «Русский репортёр» опубликовал репортаж о жизни многодетной матери из села Заречье, Кабанского района.

«Уважаемый Владимир Владимирыч, пишу вам я, Васильцова Лидия Алексевна из села Заречье, Кабанский район, многодетная мать. Шесть детей у меня, а у вас законов таких нету, чтоб вы мне помощь нормальную выделяли. Мне вот лес не выделяют. А положено — триста кубов. Еще чо… Живем худо, не путем. Помогите, пожалуйста, сколько можете, а то как рыба об лед бьюся. Это ж сколько денег мне надо, чтоб дом обшить, баньку новую поставить. А так сгниет у меня баня до талого, и че я делать буду?»

— И про квоту, — стучит желтым ногтем по табурету дядя Толя, — про квоту рыболовецкую напиши…

— Да не перебивай ты, Толя, едрит-мадрит! — прикрикивает Лида. — Мне ж тут на Путина надо шкуру свою надеть! А ты со своей квотой лезешь! Матерью шестерых детей быть хорошо, Владимир Владимирыч, ловко. А мне знашь как рожать еще охота — душа аж ноет! Пойду к соседке, понюхаю младенца — хоть успокоюсь. Я ж привыкла каждый год рожать. У меня организьм не отдыхает, получается. У меня инстинкт такой — еще охота. Но при наших условиях — сто сорок рублей на ребенка… Вы спросите: «А зачем ты столько рожала, дура?» А я ж верующая, аборты делать не могу. У меня и у матери много детей было. Я себе цель поставила. Как вам объяснить-то… Мои подруги и одноклассницы — спилися они. И мать с отцом мои пили. А я поставила себе цель: у меня будет много детей, я буду здоровый образ жизни с ними вести, буду рóстить их и жить ради них. Я и чай приучила себя пить без сахара — думаю: себе положу, а малому не хватит. Все-таки вы сами по телевизору рожать просили. Вот я и рожала. Теперь вы элементарно наденьте на себя мою шкуру и недельку в моей шкуре-то поживите… Ну че, ловко я письмо Путину написала?

На столе чугунок с недоеденной картошкой, прямо на клеенке тает слабосоленый омуль. Тускло горит лампа под низким потолком. С цыканьем бьются об нее мушиные тела. Приглушенный электрический свет проявляет на голубых стенах и беленой печи желтые пятна. Лида сидит на диване, болтая ногой. На Лиде джинсы, серая футболка, белые носки и большие резиновые сланцы.

— Ты пока там точку-то не ставь, — говорит Лида, и я ставлю многоточие. — Антонина, фельдшер-то, придет — у ней голова работает лучше моей, оконцовку допишет… Ой, спать пойду, — зевает она.

Дядя Толя поднимается из старого массивного кресла. Муж и жена выходят за порог времянки, боком прилепленной к низкой бане, и идут через темный двор к некрашеной избе, окна которой одеты в голубые наличники. С Байкала не ветром, а мороком приходит влажная прохлада.

— Ты не добирайся до всех титек-то! Мне оставь маленько! — Лида отталкивает от коровьего вымени теленка. — Иди! — толкает она в зад рыжую корову с белесыми отметинами на боках, та упирается задними копытами.

— Да ты че сегодня?! — Лида подталкивает сильней. — Это вот дурная корова, которую мне пособие дало. Видишь, как мучаюсь! Вышел закон по коровам — что положено многодеткам. Приехала в Кабанск, они говорят: «Вам корова не досталась. Нету коров». — «А где корова?» — «Улетела ваша корова». Потом снова приезжаю, заявление написала, дали. А она вон бешеная. Добро-то государство никогда не даст. Нам сказали: «Езжайте на пастбище и выбирайте». Толя поехал, выбрал самую смирную. А она в первый день чуть не поубивала всех. Подойдешь к ней, она хвост подымет, как скорпион. Злая, как собака. Да иди ты, кому сказала! — басом кричит Лида.

Корова, натужа шею, заходит в коровник. Лида накидывает ей на рога веревочную петлю, привязанную к столбу. Присев, кулаком сцеживает молоко из соска.

— Она аж задними копытами подскакивала. Бычилась, бычилась — и рог себе сломала. Потом телочку родила, я уже меньше стала бояться надевать на нее веревку. У них коровы телятся на пастбище, они теленка сразу отлучают и без коровы держат. Так они дикие вырастают, не знают ласки, только кнут. — Лида обхватывает кулаком второй сосок. — А комиссия ж приезжает каждый месяц, проверяют, не съела ли я теленка, доколупываются до меня. А потом туземцы дикие из города на Байкал приезжают, насерут, пакетов накидают и уезжают. А у коровы по природе такой язык — че на него попало, то она уже не выплюнет, глотает. У нас так в одиннадцатом году двух коров как ветром смело. Одна пришла из леса вечером, веселая такая, мы ей очисток дали. А утром захожу — она лежит там, видимо, с вечера сдохла. Мы мотоцикл подогнали, увезли ее в лес, перед тем как закопать, вскрыли, а там один голимый целлофан. Остались мы с одной телочкой. Прикинь, какая напасть была, — Лида переводит дух. — Ты че думаешь, я не вижу, что у них в администрации у всех в глазах написано: «На…я ты рожаешь, баба, когда знаешь, что цены так скачут?» Хочу — рожаю. Бог подает — беру. Будет забирать — буду отдавать.

Лает овчарка. Всхлипнув, ей подвывают два щенка. Девочка лет двенадцати втискивает в открытую калитку бидон и большой живот. Лида наливает ей молока.

— Это жизненное. Жиз-нен-ное, — говорит Лида, когда девочка уходит. — Ей двенадцать лет, а у ней уже брюхо на нос лезет. А сестра ее в тринадцать родила. Наши соседки. Маленькие, да удаленькие. Мать в свое время пропила их за бутылку. Мужики бутылку ей дают, она сразу добренькая такая, под них своих дочек лóжит. Они вон на стройку к мужикам бегали — ночью в карты играли и детей делали. А мама пила всю ночь. Она им аборты делать не дает. Она же выжить этим хочет. У ней кредитов — мать моя женщина! Она водку пьет, а ребенок еешный родит и родовые получит. Она на одной дочке так и выехала — телевизор купила, стиральную машину. Эти девочки с десяти лет курят, водку пьют, с туристами по ночам на машине катаются. Это мать их во всем виновата, если б она их воспитывала… Меня каждый день били, но меня воспитали, и я не спилась и не с…лась. У них же, знаешь, цели никакой в жизни нету — у подружек моих, у одноклассниц. Их родители пили безбожно, они и ели-то раз в сутки. Одним в десять лет отец сам по пьяни целки сломал. Папа родной, ты прикинь! Им десять лет было. Я с ними в детстве на черемуху лазила. Да, вот так затащил и сломал. Так они потом с одиннадцати лет только успевали мужиков менять и сами в двенадцать порожали. Значит, понравилось. Если б не понравилось, за ум бы взялись, цель бы себе в жизни поставили. Мне же не понравилось, что мать моя пила, и я себе цель поставила, и меня уже ничем не переделаешь, не переубедишь. Я для того их и рожала один за одним, чтоб, как другие, не спиться, чтоб смысл жизни у меня был… Вот оно, сокровище мое…

На порог избы выходит девочка с такими светло-льняными волосами, что солнце съедает ей полмакушки. Но ярче всего в сегодняшнем утре сияет оранжевая крыша дацана. Стоит повернуться к нему, как натыкаешься на глаза — громадные, синие, неподвижно следящие за этим деревенским двором.

— Это глаза счастья, — говорит Лида. — Ихний лама так сказал.

— А наши люди деревенские — дико племя, — подает голос из времянки дядя Толя. Он уже расположился в своем кресле, курит, а утро ловит бликами его золотые зубы под седыми усами. — Жалуются: глаза смотрят на деревню. Да и пусть смотрят. Кому они мешають? Никому. Четыре года, как дацан тут построили, буддисты сюда ездют, и от них ни мусора, ни слова матерного. И опять же, ежели они мне ничего плохого не сделали, зачем я их буду всяко-разно поносить? Они местному населению и пользу приносят — кто картошечки им продаст, кто грибочков, а кто, как Лида, баню истопит.

«Спит девчонка одна, и ей снится, что не хочет…» — раздается из Лидиного телефона.

— Че? — берет она трубку. — Где я тебе размен возьму? Где? Иди, забирай свою тыщу!.. Васька звонил, — говорит она, — брат. Только у него все зажило, он опять заново — на водку ему надо. Он деньги свои у меня оставлял. Я сказала, пусть приходит, забирает… Марина, Зойка, Катька, дуйте в магазин за помидорами! Скоро Москва обедать придет! Настена, чай вскипяти, стаканы помой. Антоха, воды в чашу накачай!

Вздохнув, мальчик двенадцати лет, только присевший с булкой на диван, встает и, тяжело волоча ноги, выходит из времянки, аккуратно и даже с опаской обходя табурет, стоящий перед креслом. На табурете мокрый ковш и жестянка, в которой дядя Толя один за другим давит головки окурков. Входящая со двора Лида спотыкается о табуретку, ее сланец улетает во двор.

— Едрит-мадрит! — басом кричит она. — Понаставил свои заграждения и сидит тут, как султан!

Дядя Толя, кряхтя, встает, оглядывается и хватает с табурета ковш.
«Да у нас браконьеров — целая де-ревня! — не успо­каива­ется Лида. — А с городу их сколько пона-ехало! И рыбачат они смело, и за раз сто тыщ делают. Вон себе богатых домов понастроили. А нам как выживать, Толя?!»

— Кого-то, кого-то я действительно скараулю! — ругается он. — И надену вот этот ковш кому-то на голову! Сколько раз говорил: попили — вешайте на гвоздок! Специально же гвоздок прибил.

Полный текст: "Русский Репортер"


© 2004-2015 информационное агентство «Байкал Медиа Консалтинг»

Эл № ФС 77-22419 от 28.11.2005 г.
выдана Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия

 Наверх 

Перепечатка материалов возможна при указании активной ссылки на данный сайт.

В случае использования  материала в печатном издании, необходимо указывать адрес сайта: www.baikal-media.ru

Редакция оставляет за собой право полностью или частично удалять комментарии пользователей.

^