Фермер, влaдeлeц мacтepcкoй пo изгoтoвлeнию бypятcкиx нapoдныx инcтpyмeнтoв Владимир Доржиев комментирует детали своей биографии.

— Я родился в 1966 году на острове Сахалин — это самый большой остров в России. Мой отец — Бадма Бальжиевич Доржиев, мама — Глафира Романовна Доржиева, в девичестве Ильина. Отец окончил ветеринарный факультет сельхозинститута в Улан–Удэ и по распределению его отправили в Хабаровский военный округ — отец там начинал простым ветврачом, а потом стал директором — все трое детей — сестра, я и брат — родились на Сахалине. Там мы прожили 13 лет — на берегу Татарского пролива играли в японских ДОТах и ДЗОТах на крутых скалистых берегах. Мама у меня бухгалтер, заслуженный энергетик России — на Сахалине она и работала, и воспитывала нас. Отец в своё время учился в сельхозинституте на год младше Владимира Бизьяевича Саганова, и мы регулярно приезжали в отпуск в Тунку — на родину и отца, и Саганова. В итоге отца назначили директором совхоза имени Тельмана в Жаргаланте Селенгинского района Бурятии — он там проработал года два, и мамин брат, работавший в Магадане, позвал их, и родители уехали в Магаданскую область. Там я окончил девятый класс — мы жили в посёлке Беринговский на берегу Охотского моря — там был морской порт. Отец там работал директором подсобного хозяйства, где держали свиней, а мама работала бухгалтером на ГРЭС.

— После окончания школы в 1983 году я вернулся в Улан–Удэ и поступил в технологический институт, который окончил в 1988 году. Жил в кооперативной квартире, которую приобрели родители — они в это время работали в Магадане. Я поступил на факультет технологии машиностроения, а закончил в итоге факультет машин и аппаратов лёгкой промышленности (МАЛП). Дело в том, что в институте я встретил свою любовь — будущую жену, а она училась на факультете кожи и меха, и чтобы общаться побольше, я перевелся на их факультет, на направление «Изделия из кожи и меха». Я был одним парнем в группе, и когда женился на четвёртом курсе, перевёлся уже на МАЛП, где парней было побольше.

— После института я пошёл работать на приборостроительное объединение в цех № 16 инженером–технологом. А уже началась перестройка, время было нестабильное, зарплата 120–130 рублей — я отработал год, получил штамп об увольнении в трудовой книжке, и отправился в свободное плавание.

— Родители вскоре вернулись с Магадана в Улан–Удэ, вышли на пенсию и построили дом в Вахмистрово. У отца был выбор — или Сотниково (по пути в Тунку) или Вахмистрово, но от Сотниково он отказался, потому что там тогда работала птицефабрика, и стоял сильный запах. В Вахмистрово был большой дом, держали коров и коней, я даже кумыс там делал, когда территория вокруг ещё не была застроена ДНТ. В технологическом институте мы сделали сертификат на кумыс и делали его. Но потом коней, которым стало негде пастись в Вахмистрово, я продал, но опыт ведения сельского хозяйства уже появился — отец–ветеринар научил многому. А дальше я услышал клич хамбо–ламы Дамба Аюшеева, который сказал, что надо возвращаться на родину, держать бурятских овец, бурятских коней и собак банхаров, которые охраняют стадо. У меня была дача на Байкале, в Заречье — я её продал, и купил бурятских овец в Кижинге, в Исинге купил бурятских коней, съездил в Улан–Батор, взял там банхаров — кобеля и суку, и там, где родился отец, построил ферму, пару домов, и до сих пор держу там овец и коней. В сельхозакадемии окончил курсы пчеловода и завёл пасеку. В итоге, на хлеб с маслом хватает — хотя и не жируешь, но в завтрашний день смотришь уверенно. Зимой я обычно провожу в городе, а тёплую половину года — в основном на ферме в Тунке.

— Года два назад я по линии Ростуризма получил грант — пришлось продать одну отару овец, чтобы построить турбазу тоже в Тункинском районе, у села Харбяты. Там есть потайной источник — Шармакский аршан — он очень сильный и помогает при заболеваниях поджелудочной железы, при аллергиях и диатезах, когда принимаешь его внутрь, а ванны показаны детям при энурезе — сейчас мы делаем упор на оздоровительный туризм, и в мае открываем сезон с 21 благоустроенным домом с тёплыми полами на 60 мест.

— Мастерская по изготовлению бурятских народных инструментов началась с малой родины — в 2015 году у меня на ферме молодой парень Андрей Хамаганов помогал по хозяйству, и там лежала сухая кедровая доска. Смотрю, он из неё вырезал шкатулку, потом рамку для зеркала — и у меня в голове спонтанно зародилась мысль попросить его сделать что–нибудь посерьёзнее. Тогда главой Тункинского района был Николай Доржиевич Петухов, а директором Тункинского национального парка — Валерий Инжапович Гулгонов — я попросил у них морин–хуры, и привёз Андрею. Смотрю — он буквально на коленке сделал морин–хур! Дальше нужны были струны — я начал их искать, и в Улан–Удэ мне дали контакт Владимира Марченко — вообще, он приехал с Белоруссии на БАМ. У него была своя мастерская в Москве, он преподавал в нашем институте культуры. Марченко спросил: «А зачем тебе струны?». Я говорю: «У меня парень сделал морин–хур». Он сказал: «Ты привези мне этого парня — я посмотрю на него». Когда я привёз Андрея, он посмотрел на него, и к вечеру говорит: «Всё, оставляй его у меня — я ему всё покажу и всему научу». Андрей месяца два жил у Марченко, и тут как раз был объявлен первый конкурс мастеров «Хуур наадан» в бурдраме. Мы приняли в нём участие, изготовив морин–хур. В комиссии были Баттувшин, Пурбо Дамиранов, Виндарья Доржиева, по звучанию наш морин–хур оказался лучше всех, и
за первое место нам дали 10 тысяч рублей.

— Потом к нам подошла Виндарья Ринчиновна Доржиева — она меценат и очень радеет за бурятскую культуру. Она нам рассказала про сууха–хур — это бурятский однострунный смычковый музыкальный инструмент из бычьего мочевого пузыря. Наши предки делали из конского волоса и смычок, и струны, натягивали бычий мочевой пузырь натягивали на коробку, и получался сууха–хур.
Виндарья Ринчиновна познакомила нас с отцом Баттувшина — его отца в Монголии делать сууха-хур научила женщина–бурятка, ушедшая из России от большевиков. Отец Баттувшина нам показал, как делать сууха–хур, и мы освоили его выпуск тоже.

— В 2019 году прошёл второй конкурс «Хуур наадан», и мы там опять заняли первое место уже с морин–хуром и сууха–хуром. Опять нам символически дали 10 тысяч рублей. После этого Виндарья Доржиева сказала, что нам надо съездить в Улан–Батор — там есть крупная государственная фирма «Экчэлэн» со своим магазином в самом центре столицы Монголии и большой трёхэтажной мастерской в пригороде. Виндарья Ринчиновна дала контакт Байгалжава, хозяина этой мастерской. Мы с Андреем приехали в Улан–Батор, И Байкалжав сказал — пусть Андрей у меня поработает несколько часов, и я решу — буду ему что–то показывать или нет. Через два часа Байгалжав мне звонит: «Путь Андрей живёт у меня сколько хочет — мы всему его научим». Андрей прожил там несколько недель, впитывая буквально всё. В итоге на третьем конкурсе «Хуур наадан» мы опять заняли первое место. Я рядом с домом родителей в Вахмистрово сделал мастерскую, где Андрей и делал инструменты. Потом у нас появился Доржо Мункуев — второй мастер, потом Миша. Тогда новый глава Бурятии Алексей Цыденов на форсайт–сессии в ФСК пообещал нам денег, потому что наша идея создания мастерской набрала больше всего голосов, но этих денег мы не получили до сих пор.

— Потом мы познакомились с агинским мастером Очиржапом Доржиевичем Жамбаловым — на конкурсах мы всегда занимали первое место, а он — второе. За год до своего ухода он согласился нам показать, как делать чанзы и суры — это тоже бурятские инструменты. Сейчас мы делаем морин–хуры, сууха–хуры, лимбы или суры чанзы и хуры — это пять бурятских или бурят–монгольских музыкальных национальных инструментов.

— Когда был объявлен четвёртый конкурс, из республиканского центра народного творчества нам позвонили и предложили опять поучаствовать. Я спросил: «А кто участники?», и оказалось, что все те же. Я тогда решил, что участвовать мы не будем, а в 2025 году снова заявились, Доржо стал лучшим мастером всей этнической Бурятии, и нам дали уже 50 тысяч рублей.

— Для изготовления музыкальных инструментов мы используем наш кедр, сибирскую ель, а твёрдые породы древесины я заказывал в Геленджике — это бук, граб, красное дерево и груша. Сейчас делаем инструменты под заказ — работу не бросаем, но из–за отсутствия обещанной поддержки, объёмы у нас маленькие — мы делаем пять–десять инструментов в месяц — заказы идут из Москвы, Казани, Санкт–Петербурга, однажды отправили инструмент в Лондон, был заказ из Америки, но из–за санкций отправить его туда не получилось. А здесь мы делаем инструменты для музыкальных школ и лицеев — кстати, наш прославленный музыкант Лудуб Очиров, который сейчас оканчивает Московскую консерваторию, выступал с нашим морин–хуром в Москвеи в Новосибирске. Много есть желающих учиться у нас на мастеров, но пока условий для этого нет. Сейчас хотим перевести мастерскую в Тунку, потому что мастера у меня тункинские.